Меню сайта

Категории каталога

Наш опрос

Оцените мой сайт
Всего ответов: 19

Форма входа

Поиск

Статистика


Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Каталог файлов

Главная » Файлы » Мои файлы

Кандинский — теоретик искусства, мифотворец и моралист
[ ] 27.07.2008, 12:42

 “Шрамы заживают. Краски оживают...

Кандинский — теоретик искусства, мифотворец и моралист

Василий Кандинский, чья роль в культуре ХХ века сравнима лишь с открытиями Пикассо, прошел трудный путь борьбы за новое искусство. Путь этот начинался не с завоевания признания у публики и критики, а с многолетней борьбы с самим собой. Перипетии внутреннего развития определили многое не только в живописи, но и в поэзии, теоретических и публицистических работах художника.

Кандинский начал систематическое художественное образование очень поздно, однако с детских лет напряженно думал об искусстве. В книге мемуаров, русский вариант которой носит заглавие “Ступени”, он вспоминает “мучительно-радостные часы внутреннего напряжения”, “наполняющего душу беспокойством, а ночью вводящего в мир фантастических снов, полных и ужаса и счастья”1. Юношеские художественные впечатления — полотна Клода Моне, “Лоэнгрин” Вагнера, картины Рембрандта в Эрмитаже, связанная с учебой в Московском университете этнографическая поездка на русский Север — выступают в “Ступенях” как предощущения нового искусства, не связанного с предметностью и построенного на силе красочных звучаний. Однако отправной точкой поисков становятся не проблемы формы, а переживание национально и социально окрашенных идей и образов.

Еще в студенческие годы будущий художник вступает в круг московской интеллигенции. К московской школе религиозной философии принадлежал его соученик по университету С. Н. Булгаков: составляя проект альманаха “Синий всадник”, Кандинский собирался привлечь Булгакова как автора, а в его парижской библиотеке до сих пор хранится подаренная автором статья “Интеллигенция и религия”. Позднее Кандинский, заинтересованный творчеством и взглядами Д. С. Мережковского, познакомился с писателем. Идеи “христианского анархизма” и соловьевской “русской идеи” отразятся в идеях художника о назначении и путях искусства.

После окончания университета встает вопрос выбора. “Вплоть до тридцатого года своей жизни я мечтал стать живописцем, потому что любил живопись больше всего, и бороться с этим стремлением мне было нелегко. <...> В возрасте тридцати лет мне явилась мысль — теперь или никогда. Мое постепенное внутреннее развитие, до той поры мною не осознававшееся, дошло до точки, в которой я с большой ясностью ощутил свои возможности живописца, и в то же время внутренняя зрелость позволила мне почувствовать с той же ясностью свое полное право быть живописцем. И поэтому я отправился в Мюнхен, художественные школы которого пользовались в это время высокой репутацией в России”2.

В Мюнхене написаны не только первые картины, но и первые критические статьи Кандинского. В 1901 году никому не известный живописец вступает в газетную полемику с М. Нордау и Л. Н. Толстым и доказывает необходимость нового искусства, доступного пока “только ничтожному и неизвестному меньшинству публики”. “Эти люди должны понимать то, что художник берет из природы и силою своего таланта и знания очищает от ненужных примесей, претворяет в художественное произведение. Эти-то люди и имеют право на имя критиков,— пишет далее Кандинский.— Есть эпохи, в которые художники сразу открывают целые новые области красоты в природе, которых не видели их предшественники и, пораженные ими, стремятся с особою силою выделить эти новые перлы из общей массы природы, чтобы показать их и другим. И в эти эпохи уметь оценить труды художника,— является делом еще более сложным, нежели обыкновенно: тут нужно еще большее чутье, еще острее глаз, еще впечатлительнее нервы. <...> Почувствовать хорошее, полусознательно оценить прекрасное может каждый чуткий человек, но внести в свое чувство элемент сознательности и понимания — более трудная задача, для разрешения которой необходимо знание”3.

С этого времени художник параллельно поискам искусства “духовной эпохи” работает над осознанием и анализом этого искусства. К 1910 году размышления Кандинского оформляются в теорию. Ее стержень составили два связанных между собой понятия: “принцип внутренней необходимости” и “Эпоха Великой Духовности”. “Прекрасно то произведение, форма которого вполне соответствует внутреннему содержанию,— утверждает художник.— Принцип внутренней необходимости есть единонеизменный закон искусства по существу”4. По мысли Кандинского, прежние традиции не отменяются, а дополняются свободой творца избирать произвольную, в том числе и кажущуюся уродливой, форму для выражения “абстрактного содержания”, которое есть не что иное, как “эмоция души художника”, та душевная вибрация, что должна передаться зрителю и настроить его чувства на восприятие сущностей вместо видимостей.

“Монументальное искусство” вырастает из сочетания разнородных средств, образов и форм. Любой стиль или манера может содержать в себе элемент, необходимый для создания вселенского “контрапункта”. Кандинский многократно подчеркивает свой отказ выбирать между традицией и ее отрицанием: “Я научился, наконец, с любовью и радостью наслаждаться “враждебным” моему личному искусству “реалистическим” искусством и безразлично и холодно проходить мимо “совершенных по форме” произведений, как будто родственных мне по духу. Но теперь я знаю, что “совершенство” это только видимое, быстротечное и что не может быть совершенной формы без совершенного содержания: дух определяет материю, а не наоборот”5.

Вопрос о содержании перекидывает мост от “внутренней необходимости” к “Великой Духовности”. “Обе эти книги,— говорит Кандинский о принесших ему международную известность изданиях 1912 года, трактате “О духовном в искусстве, преимущественно в живописи” и альманахе “Синий всадник”,— часто понимались, да и теперь еще понимаются неправильно, т. е. как “программы” их авторов — художников, заблудившихся в теоретической, рассудочной работе и в ней погибающих. Но наименее всего пытался я обращаться к рассудку, к мозговой работе”. Речь шла о пробуждении “в будущем безусловно необходимой, обусловливающей бесконечные переживания способности восприятия духовной сущности в материальных и абстрактных вещах. Желание вызвать к жизни эту радостную способность в людях, ею еще не обладающих, и было главным мотивом появления обоих изданий”6. “Новое искусство” готовится к встрече новой эры. “Начинающаяся или в эмбриональном виде начавшаяся еще вчера, в видимый разгар материализма, великая эпоха Духовности даст и дает ту почву, на которой такое монументальное произведение и должно созреть. Как перед одним из величайших сражений с материей, во всех областях духа уже нынче идет великий пересмотр ценностей”. Здесь отразилась социально-философская концепция художника, не столько объясняемая, сколько скрываемая в его статьях и картинах.

Что представляет собой “Великая Эпоха Духовности”, требующая новых способностей восприятия и нового, пророческого искусства? Высказывания и живописные образы этой эры рисуют ее как рай на земле, высшее развитие духовных способностей, объединение человечества и его жизнь в согласии с высшими моральными принципами. Мораль, на которой основана новая духовность, Кандинский прямо отождествляет с христианской: “Христос, по его собственным словам, пришел не для того, чтобы ниспровергнуть старый закон. <...> Он претворил старый материальный закон в свой, духовный. Люди его эпохи, в отличие от Моисеевой, приобрели способность понимать и осуществлять заповеди “не убий”, “не прелюбодействуй” не только в буквальном, материальном смысле, но и в более абстрактном смысле греха, совершаемого умом”7.

Сегодняшний день, осененный ярким, как молния, откровением “нового, большого мира”, имеет особое предназначение — продолжить моральную эволюцию, начатую Моисеем и Христом. “Отсюда начало великой эпохи Духовного, откровения Духа. Отец—Сын—Дух”8. Последняя формула связывает этические взгляды Кандинского с древней традицией “богословия Духа”. Согласно ей, обещанное Второе Пришествие будет не телесным явлением Христа в мире, а Откровением третьей ипостаси Троицы — Святого Духа. Именно таким путем должно завершиться моральное развитие человечества и осуществиться его соединение с Богом.

Концепция Третьего Откровения, переводящая мировые потрясения Апокалипсиса в моральный план, сыграла большую роль в развитии различных течений “духовного христианства” XIX — начала ХХ веков. Именно райское состояние живущего на земле человечества было целью работы Теософского общества. В “О духовном...” Кандинский сочувственно пишет о социальной программе Е. П. Блаватской, называя (хотя и с оговорками) дело ее последователей “большим духовным движением”. Во время творческого кризиса 1907 года он знакомится с пронизанным творческим и пророческим пламенем учением Р. Штейнера. В развитие философской стороны “духовной науки” Штейнер говорил о воспитании способности души чувствовать дыхание высших миров и о постепенном вхождении человечества в общение со Святым Духом. Связывая события современности с апокалиптическими образами, он утверждал, что Откровение Иоанна осуществится отчасти духовно, в душевной борьбе, отчасти в катастрофической “войне всех против всех”. Важность антропософской теории будущего для размышлений Кандинского видна из следующей беседы. В 1920-х годах студент Баухауза Л. Шрайер напомнил художнику высказывание его единомышленника Франца Марка о том, что произведения нового искусства найдут свое место на алтарях будущего. Кандинский отвечал: “Будущее настало. Оно уже здесь. <...> Как русский, я никогда не могу забыть своего “Христос воскресе”. Но в то же время я знаю, что воскресший Христос живет в Святом Духе, со всей своей божественной и человеческой природой. <...> Говоря коротко: Христова Церковь должна обновиться силой Святого Духа. <...> Я вижу Царство Духа исходящим из Света и требующим воплощения — чем я и занимаюсь в своем искусстве. Поэтому я не изображаю Христа как Сына Человеческого, в человеческом облике. Святой Дух нельзя передать вещественно, только беспредметно. Вот моя цель: Свет от Света, струящийся свет Божества, воплощение Святого Духа. Способны ли люди постичь это воплощение, увидеть Свет?”9

И все же художник не был адептом той или иной “духовной науки”. В согласии со своим принципом брать лучшее из каждого источника он сочетал размышления на темы антропософии с глубоким интересом к русской христианской мысли. Концепция “Третьего Откровения” была связана и у Штейнера, и у самого Кандинского с философской традицией В. С. Соловьева, с идеей Богочеловечества и объединяющей его Софии — квинтэссенции духовности и божественного начала. К Соловьеву восходят и раздумья Кандинского о роли России во всемирном “повороте к духовному”.

Подобно ему, художник видел трагический контраст светлых и темных сторон общества и надеялся на очищение национального духа через грядущие потрясения. Соловьев (а вслед за ним и Мережковский) говорил о языческой природе “народопоклонства”, грозил Третьему Риму судьбой “второго Израиля” и в апокалиптических “Трех разговорах” горько высмеял собственные надежды на установление православного “тысячелетнего царства”. Кандинский лишь глухо высказывается о “величайшем сражении с материей” и “пути катастроф”, которым должен пройти мир. Однако его картины и гравюры апокалиптического цикла, создававшиеся с 1907 по 1914 годы, носят недвусмысленную национальную окраску. Вражда и хаос, выразившиеся в “Пестрой жизни” и “Погоне”, преобразуются в ожидание катастрофы в “Набате” и “Панике”. Сама катастрофа — землетрясение, потоп, явление чудовищ и всадников Апокалипсиса — в “Картине с солнцем” и ряде “Страшных судов” происходит на фоне рушащихся башен и куполов “духовного Кремля”. Мистический “День всех святых” показывает преображенных улыбающихся людей в русских костюмах на фоне отступившей стихии и окруженного красными кремлевскими стенами Небесного Иерусалима10.

“Эпоха Великой Духовности” приобретает черты нового христианского мифа. Кандинский пользуется евангельскими образами — бесплодная смоковница, раздираемая завеса иерусалимского Храма, ангелы с трубами, всадники и космические события Откровения Иоанна. Тем не менее, он соединяет и изменяет канонические мотивы, выявляя их “абстрактный”, символический смысл и создавая искомый в “монументальном искусстве” контрапункт эмоциональных вибраций. Конец мира, построенного на Моисеевом законе, соединяется со всемирным потопом — концом первоначального, “дозаконного” человечества; всадников Апокалипсиса на картинах Кандинского лишь три,— четвертый, Смерть на бледном коне, заменен несущим надежду Синим всадником. Новый художественный Апокалипсис включает, как у Иоанна Богослова, личное начало: рыцарственный Синий всадник, жестикулирующий свидетель “ужасающей и осчастливливающей” мировой катастрофы, проходящий испытания герой поэзии автобиографичны.

“Ступени” представляют собой отчет человека, достигшего “вершины горы”, о его блужданиях, мучениях и тяготах восхождения. Лейтмотивом книги является череда снов, видений и прозрений. Так, сюжеты национальной катастрофы оказываются связанными с посетившим автора “в жару тифа” “бредовым видением”, суть которого он не раскрывает. В наброске мемуаров он пишет: “В 5—7 лет я видел сон, который показал мне небеса и который и поныне, как единственное воспоминание, увлекает меня с неослабевающей силой. Мне кажется, что этот сон дал мне способность отличать вещественное от духовного, почувствовать различие (=самостоятельность существования обоих элементов), переживать посредством интуиции и, наконец, ощутить дух как ядро внутри отчасти чуждой ему, отчасти им определяемой, отчасти им ограниченной вещественной оболочки”11.

Слияние ужаса и радости, катастрофы и нового творения, которое Кандинский хотел воплотить в “Композиции 6”, ярко отразилось в стихах и “композициях для сцены” 1908—1912-х годов. В пьесе “Черное и белое” хор “разноцветных людей” поет:

Страх в глубине и предчувствий пороги.
Холод в вершинах. Крутые дороги.
Ветры безумные. Смерти покровы.
Свяжи, разорвавши оковы!
Оковы разбитые,
Страны открытые!
 Свяжи, разорвавши оковы.
Нарушено что — возродится,
И черное тем победится.
 Свяжи, разорвавши оковы12.
Спасительная роль “духовного искусства” не может осуществиться без мессии. Однако современный искупитель — это не приходящий со славой Спаситель, а “один из нас — людей”, тянущий вперед “застрявшую в камнях повозку человечества13. В другой пьесе того же цикла, “Зеленый звук”, из-за сцены слышен голос нищего:
Я больной, я бедный,
Встать не могу.
Еще до рожденья
Согнут я в дугу.
Света солнца не вижу.
Свет не угас.
Еще до рожденья
Лишился я глаз.
Одинокий погибну.
Жив я для вас,
Еще до рожденья
Многих я спас14.

Поэтическое творчество Кандинского — его расцвет приходится на 1907—1911 годы — является одновременно и экспериментом по созданию “нового искусства”, и комментарием к нему. Тоненький человечек, пробирающийся через пустыни и скалы к “синей воде”, одетый с ног до головы в черное бегущий барабанщик, прыгающий огромными скачками через маленькую ямку безумец, некто, расставивший руки при входе в область таинственного15, — напоминают и о калеке, “живущем для всех” (такой вариант цитированной строки дает немецкий текст), и о художнике-пророке “периода поворота” (о котором идет речь в статье “О понимании искусства”).

В эти же годы Кандинский работает над системой прикровений и трансформаций мессианского содержания своего искусства. “По моему ощущению, тогда мною совершенно не сознававшемуся, наивысшая трагедия скрывает себя под наибольшей холодностью,— писал он в 1914 году.— Таким образом, я увидел, что наибольшая холодность и есть наивысшая трагедия. Это та космическая трагедия, в которой человеческий элемент представляет всего лишь один из звуков, только один из множества голосов, а фокус перенесен в сферу, достигающую божественного начала”16. “Перенесение фокуса” отразилось в стихах чередой странных, граничащих с пророческим юродством образов.

Опущенные в кипяток пальцы в по-японски изящном стихотворении “Весна” — еще одна метафора духовной инициации. Человек без ушей и глаз (“Песня”) подобен людям из “толпы”, чьи глаза воспринимают не духовную сущность вещей, а привешенный к ним “убивающий жизнь этикет”. На лысину приветственно скалящего свои гнилые зубы господина ложится дарящий надежду отсвет весеннего неба (“Ранняя весна”). “Бесполезная улитка”, образ из стихотворения “Все еще?”, становится понятной при сопоставлении со строкой из “Ступеней”: истина, по словам Кандинского, однажды представилась ему “похожей на медленно двигающуюся улитку, по видимости, будто бы едва сползающую с прежнего места и оставляющую за собой клейкую полосу, к которой прилипают близорукие души”17. “Четыре квадратных окна с крестом в середине”, на фоне которых происходит действие, возводят ум “дальнозоркого” читателя от “вещественного клея” к “клею духовному”, к дающему надежду “божественному началу”. Смешная картавая женщина (“В лесу”) сопровождает продирающегося сквозь густеющий лес и сквозь муки посвящения человека. Его фраза сродни монологу нищего из “Зеленого звука”, в буквальном переводе она звучит так: “Заживающие шрамы. // Надлежащие краски”. “Начало и конец” цепи, которые держат в руках герой и его неведомое alter ego (“После”), вызывают в памяти мистический призыв хора: “Свяжи, разорвавши оковы”. Возвращаясь к истокам творчества Кандинского, заметим, что книга “О духовном в искусстве” посвящена памяти воспитавшей его Е. И. Тихеевой, а немецкий вариант “абсурдистского” альбома “Звуки” имеет на первой странице надпись: “Моим родителям”.

В теоретических текстах фокус разговора часто переносится с целей нового искусства на его средства: способы растворения предметности, роль интуиции и расчета, описание удавшихся композиционных решений. Лишь исподволь художник позволяет себе намекнуть на стоящий за вопросами ремесла вопрос веры и надежды. И все же подчеркнуто сухая академическая манера то и дело выдает поэтическое волнение: “В самом углу расположены белые зубцы, выражающие чувство, которое я не могу передать словами” (“Картина с белой каймой”). В пришествие будущего “верится так же плохо, как лично нас ожидающей смерти” (“О понимании искусства”). “Но придет и воскресенье”,— продолжает Кандинский с напряжением, не соответствующим “внешней” теме статьи: неправильному пониманию искусства. Слова о “взаимном и просветленном любовью” желании “сказать” произведением и “услышать” произведение выдержаны в духе проповеди любви апостола Павла.

Творческое удовольствие, о котором художник пишет в связи с работой над картинами, есть результат преодоления “черноты”, еще недавно владевшей его душой. “Композиция 6” не удавалась “только потому, что я все еще находился под властью впечатления потопа, вместо того чтобы подчинить себя настроению слова “Потоп”. Метафора сбрасываемой змеиной кожи — с ее библейскими и мифологическими аллюзиями — достаточно красноречиво характеризует мучительное состояние труда над холстом и над собственной трагической меланхолией.

Еще одной областью применения сил была для Кандинского работа над соединением национальных начал в универсальном произведении. Художник живет одновременно и в реальном Мюнхене, и в “Москве-сказке”. Текст “Картина с белой каймой” приоткрывает и прикрывает (вспоминается полупрозрачная “белая занавесь” из стихотворения “Взор”) сюжетные мотивы, которые кипят в “звучании” изображаемой духовной Москвы. Это “Битва Георгия со змием” (святой Георгий — не только покровитель столицы, но и прототип эмблематического Синего всадника) и гоголевская тройка, еще раз напоминающая о раздумьях художника о “русской идее” и о его взгляде на Россию “из прекрасного далека”.

Кандинский неустанно делает попытки осуществить “совокупное художественное произведение” в изобразительном искусстве. Сначала это был поэтический альбом с “контрапунктом” гравюр, затем “композиция для сцены”, соединяющая сценографию, танец, речь, музыку и свет. На основе экспериментов с этими формами он переходит к “звучащей” и “говорящей” живописи, в которой конкретные образы переплавляются в символические и мифологические и, наконец, в “абсолютные” живописные ценности, равные ценностям моральным. Таким образом, и здесь изощренная теория формы сливается с христианской этикой. Неудивительно, что страницы теоретических работ Кандинского, посвященные кризису современного общества, почти буквально повторяют размышления Булгакова о судьбах российской интеллигенции и народа.

Начало мировой войны стало решительным испытанием историософских взглядов художника. Вынужденный покинуть “свою вторую родину”, он въяве наблюдает катастрофические процессы, о которых размышлял долгие годы. Жизнь в революционной Москве на короткое время оживляет надежды на то, что война послужит духовной “необходимости”. Именно в такой момент написана статья “О “Великой Утопии”. Эсхатологические ожидания периода создания альбома “Звуки” и “Композиции 6” сменяются более конкретными и земными планами по созыву Всемирного конгресса деятелей всех искусств и выработке проекта “Великой Утопии” — здания-символа, по своей задаче чем-то напоминающего башни-обсерватории Н. Ф. Федорова. И все же мастер, который именно в это время начинает восприниматься как один из главных авторитетов художественной жизни Европы, чувствует кризис моральной основы своего искусства, крах социальной программы, обернувшейся всего лишь художественным мифом.

С 1920 года Кандинский занимается практическими исследованиями выразительных средств искусства. Он работает в Институте художественной культуры, Психо-Физиологической секции Государственной Академии художественных наук, основывает сеть Музеев живописной культуры. Еще в 1914 году, ожидая в Швейцарии развития событий войны, художник начал работу над новой книгой — “Точка и линия на плоскости”. Законченная и изданная двенадцатью годами позже, она представляла собой теорию воздействия отдельных элементов беспредметной формы: точки, линии, круга, квадрата, их комбинаций. Одним из первых подходов к этому труду была “маленькая статейка” “О точке”.

Здесь речь идет о психологическом эффекте точки, вырванной из обычной обстановки и говорящей новым, незнакомым языком. Художник называет точку “живым и сильным существом” с “самодовлеющей судьбой” и останавливается на способе, которым обеспечивается ее внутреннее звучание, а не на содержании ее “речи”. “Согражданином нового мира искусства” теперь является не цельная картина, “композиция” (поиски которой и привели Кандинского к открытию “абсолютной” живописи), а элемент этой композиции. Интерес художника сосредоточивается не на философии искусства, а на психологической стороне его воздействия. Это говорит об определенном сближении Кандинского с позицией молодых мастеров авангарда, целью которых было сконструировать новые формы, а не получить их путем вдохновенного визионерства.

Художник так и не стал своим в московской художественной жизни. К. Уманский в 1920 году сообщает немецким почитателям искусства Кандинского: “Синий всадник, пришедший с востока и победоносно прошедший по всей Европе, тот, чьи следы по-прежнему столь заметны в Германии, в России до сих пор остается чуждым и одиноким”18. Тем не менее, критики, подводящие итог периода “бури и натиска”, подчеркивают русские корни создателя беспредметного искусства. “И хотя Кандинский вследствие своего долгого пребывания за границей часто расценивается московским окружением как западный элемент,— продолжает Уманский,— я нисколько не сомневаюсь в его чисто славянских корнях, в его по-восточному решительном стремлении вырваться из пут материального, в его чисто русской гуманности и всечеловечности”19. Ему вторит автор первой книги о Кандинском Х. Цедер: “Кандинский — русский. Понять его до конца могут, наверное, лишь русские или те, кто долго жил в России. Смелость молодого русского искусства, вставшего во главе европейского художественного процесса, не будет понятна тем, кто не знает национального характера русских, их идеализма, их отношения к принципам, связанного со склонностью к дерзкому полету фантазии, придающей их искусству столь своеобразный, анархический, свободный от всякой традиционности характер. <...> Их искусство сбросило с себя последние оковы: оно принадлежит миру. Кандинский всегда был гражданином мира”20. Эта оценка прямо соотносится со словами самого Кандинского о том, что русские художники принадлежат к “русскому народу, носителю космополитической идеи”. Тем не менее, проект Великой Утопии оказался последним всплеском “русской идеи” в творчестве художника, пытавшегося “связать, разорвавши, оковы”.

Тексты “Композиция 6” и “Картина с белой каймой” были созданы для немецкого варианта воспоминаний. В изданных пять лет спустя “Ступенях” русский читатель не досчитался не только строк, раскрывающих христианскую основу беспредметной живописи,— там отсутствовали и все три эссе, комментирующие содержание картин. Кандинский более не считает возможным говорить о “что” в живописи и сосредоточивается на “как”, на вопросах формы и ремесла.

В двадцатые и тридцатые годы художник уже не пытался объяснять свои образы и конкретный метод их создания. Стихи и статьи теряют связь с социальной и этической подпочвой “монументального искусства”. “Шрамы зажили”, и христианское откровение окончательно скрылось под литературными образами. Тем большее значение приобретают ранние работы Кандинского, приподнимающие покров над тем, о чем молчало “красноречивое золото” его живописи.

Примечания

Большую помощь в исследовании материалов из наследия Кандинского мне оказали Ильзе Хольцингер (Фонд Габриэле Мюнтер и Йоханнеса Айхнера, Мюнхен), Хельмут Фридель и Аннегрет Хоберг (Городская художественная галерея, Мюнхен), Жермен Виатт, Жессика Буассель и Мона Цепеняг (Национальный музей современного искусства, Париж). Приношу им свою искреннюю благодарность. Работа выполнена при содействиии Фонда имени Пола Гетти (Санта-Моника).

При воспроизведении текстов сохранены особенности оригиналов, отражающие авторский стиль; архаизмы пунктуации и явные опечатки исправлены без указания в тексте; купюры в цитатах обозначены угловыми, дополнения — прямыми скобками. Подстрочные примечания, обозначенные звездочками, и выделения в тексте принадлежат Кандинскому. Переводы, не оговоренные специально, выполнены автором публикации.

1 В. В. Кандинский. Текст художника. [Ступени] (далее: Ступени). М., 1918. С. 20—21.
2 Kandinsky: Complete Writings on Art. Ed. by Kenneth C. Lindsay and Peter Vergo. London, 1982. P. 342.
3 Кандинский В. Критика критиков // Новости дня, 1901, № 6409, 19 апреля (2 мая). C. 3.
4 Кандинский. Содержание и форма // Салон 2. Международная художественная выставка.
Одесса [1910]. С. 14. 5 Ступени. С. 36.
6 Ступени. С. 52—53.
7 Kandinsky. Die Gesammelten Schriften. Hrsg. Hans K. Roethel, Jelena Hahl-Koch. Bd. 1. Bern, 1980. S. 47.
8 Kandinsky. Die Gesammelten Schriften. S. 48.
9 Schreyer Lothar. Erinnerungen nach Sturm und Bauhaus. Was ist des Menschen Bild? Mьnchen, 1956. S. 233—236.
10 О мессианизме Кандинского и его русских корнях см.: Соколов Б. М. Русский Апокалипсис Василия Кандинского // Наше наследие, 37 (1996) (далее: Наше наследие). С. 97—108.
11 Kandinsky. Die Gesammelten Schriften. S. 45.
12 Черное и белое // Кандинский В. В. Композиции для сцены. I. Желтый звук. II. Зеленый звук. III. Черное и белое. Рукопись. Национальный музей современного искусства, Париж. Существуют и немецкие варианты этих пьес.
13 Кандинский В. В. О духовном в искусстве. Пер. А. Лисовского, пересмотр. Н. Н. Кандинской и Е. В. Жиглевич. (далее: О духовном). New York, 1967. С. 22.
14 Зеленый звук // Кандинский В. В. Композиции для сцены...
15 Образы из существующих в русском и немецком вариантах стихотворений “Вода”, “Холмы”, “Не”, “Отчего?”; см.: Сарабьянов Д. В., Автономова Н. Б. Кандинский: Путь художника. Художник и время. М., 1994. С. 164—172; Соколов Б. М. “Кандинский. Звуки. 1911. Издание Салона Издебского”: История и замысел неосуществленного поэтического альбома // Литературное обозрение, 1996, № 4. С. 3—41.
16 Kandinsky. Die Gesammelten Schriften. S. 57.
17 Ступени. С. 45—46.
18 Umansky Konstantin. Kandinskijs Rolle im russischen Kunstleben // Ararat, 2. Sonderheft. Mai-Juni 1920. S. 28—29.
19 Umansky Konstantin. Op. cit. S. 29.
20 Zehder Hugo. Wassily Kandinsky: Unter autorisierter Benutzung der russischen Selbstbiographie. Dresden, 1920. S. 53.

 

Вступительная статья, подготовка текста, переводы и примечания Б. М. Соколова

Категория: Мои файлы | Добавил: lado | Автор: Б. М. Соколова, «Знамя» 1999, №2
Просмотров: 3723 | Загрузок: 0 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0 |
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: